Смена главного героя расшатает политические устои Туркмении, считает

Интерес к происходящему в Туркменистане после смерти Сапармурата Ниязова вполне понятен. От этой страны в значительной мере зависит газоснабжение Европы и СНГ. Важным является и вопрос, какую внешнюю политику будет проводить Ашхабад. Государство, граничащее с Ираном и Афганистаном, соприкасается с наиболее взрывоопасным регионом мира. Но для населения постсоветских стран смерть Ниязова — это не столько событие мировой и региональной политики, сколько повод задуматься о собственной судьбе.

Деспотический режим Туркменбаши по многим параметрам выделялся даже по сравнению с другими одиозными режимами, существующими на постсоветском пространстве. Здесь и фактическая изолированность страны, и общественные порядки, представлявшие смесь развитого сталинизма с дремучим средневековьем, и невозможность существования не только оппозиции, даже карманной, но и мнения, хоть в чем-то расходящегося с официальной линией. Да и культ личности «отца всех туркмен» останется недостижимой планкой.

Несмотря на столь заметные отличия, по своей природе туркменский режим ничем не отличается от моделей власти, существующих, скажем, сейчас в Белоруссии или Узбекистане. Монументальная пирамида власти, основанная на гипертрофированной роли государства и подавлении политической оппозиции, держится только на одном человеке, стоящем на вершине. Институты и процедуры серьезной роли не играют, их меняют по малейшей прихоти диктатора. Политологи называют подобную властную конструкцию режимом личной власти. Внешне, особенно по атрибутам почитания вождя, бодряческим новостным программам, уверяющим народ, что с каждым днем ему становится жить лучше и лучше, напоминает СССР. Но на самом деле разница огромная.

В зрелой коммунистической системе огромную роль играли институты и идеология. Преемника усопшего или отстраненного «по болезни» вождя по четко установленной процедуре определяло политбюро, а в некоторых особо милитаризованных странах — еще и верхушка армии и спецслужб. Идеология не позволяла преемникам выходить за рамки, определяемые особенностями коммунистической модели. Поэтому трудящиеся могли гадать, повысит ли новый вождь цены на хлеб и водку, но были уверены в том, что он не будет строить капитализм, поэтому им не грозит безработица и лишение бесплатного здравоохранения и образования. Да и разгоравшаяся временами борьба за власть между «соратниками» никогда не приводила к расшатыванию системы.

В постсоветских условиях многое выглядит иначе. Даже существующие авторитарные модели встраиваются в некий мировой main stream — отсюда эпитеты «национальная», «управляемая», «суверенная» демократия. Даже в Туркменистане при Ниязове существовало учреждение, официально контролирующее соблюдение прав человека. Борьба за власть между преемниками, не ограниченная рамками дозволенного идеологией, а также претензиями на построение «суперцивилизации», может привести победителя к существенным отклонениям от линии предшественника. Впрочем, вовсе не следует, что постсоветские страны после ухода авторитарных правителей обречены на неизбежный скорый переход к демократии, — для этого нужны социально-экономические и культурные предпосылки. Не исключено, что дело диктатора после его смерти может продолжить амбициозный преемник.

Но главная гипотеза: способность постсоветских авторитарных систем к воспроизводству гораздо слабее, чем прежних коммунистических, а поле альтернатив после смены лидера существенно шире. Верно ли это, вскоре покажет ситуация в Туркменистане, а может быть, и в других постсоветских странах.

http://2007.novayagazeta.ru/nomer/2007/01n/n01n-s02.shtml