63 года – целая жизнь. Но именно столько отделяет нас от последней страшной войны, оставившей черный след в памяти и сердцах миллионов людей. Каждый из нас, кто помнит, ощущает в себе боль и радость, которые принес с собой великий праздник – День Победы. В СНГ, наверное, нет ни одной семьи, которую не затронула катастрофа, названная Второй мировой…
Игорь Горбачев, обозреватель:
- Когда у них кончились снаряды, младший сержант, командир 122-миллиметрового орудия № 1312 Владимир Алексеев в марте тысяча девятьсот сорок второго года вспомнил о Боге, но постеснялся просить у него помощи, потому что не забыл все эти, казалось бы, безобидные разговоры с политруком.
Продавать душу дьяволу за ящик снарядов тоже не хотелось, характер ведь был еще тот, да и негоже это как-то.
«Ну, все», - подумал он. И тогда откуда-то появился архангел, волоча по слякоти ящик снарядов. Помогал наводить и только утирался грязной ладонью и иногда косился голубым глазом. Били так, что ой-ой-ой. Кто-то не верил глазам и крестился, а кто-то усмехался: «Ну Володька, ну крут, ну, иху мать, артиллерия, ну сукины дети, дают!».
А через минуту рвануло так, что мало не показалось. Осколок под сердцем после того ранения он носил всю жизнь, вспоминая о нем в ненастную погоду.
Ему было тогда девятнадцать. Меньше, чем мне сейчас. Он был моим дедом. После войны он вернулся домой под Симбирск, чтобы жениться на моей бабушке, а потом приехать сюда, потому что здесь вкусные и дешевые яблоки. Чтобы у него родилась дочка, а годы спустя – внуки.
Чтобы построить дом, посадить прозрачный зеленый виноград и белые шершавые персики. Чтобы прожить еще сорок девять лет, ведь жизнь – она всегда жизнь. Она и есть счастье, несмотря ни на что.
Надежда Горохова, заместитель главного редактора:
- Как-то мой папа сказал, что очень не любит картошку. Когда я спросила, почему, он поведал вот такую историю.
Дело было в войну. Когда она началась, папе только что исполнилось 10 лет. Его отец погиб почти сразу же – в августе 1941-го, и надеяться было не на кого. Пришлось становиться мужчиной. Мать была военнообязанной, работала практически сутками, братишке был 1 год, его отдали в круглосуточные ясли. Жили они на Урале, в большом промышленном городе – Свердловске.
Весной 1942-го жителям выделили за городом участки под картошку. Полноценного посадочного материала не было. Чтобы выйти из положения, они всю прошедшую зиму вырезали картофельные глазки – росточки. На участке возвышался настоящий сосновый бор, и о том, чтобы копать или корчевать, не могло быть и речи. Просто поддевали лопатой землю и закапывали глазки. Но земля оказалась плодородной, и урожай выдался богатым – осенью выкопали девять мешков картошки.
На ее уборку выделили ровно один день. Чтобы перевезти картошку, бабушка соорудила какую-то тачку. Когда погрузили мешки и покатили, день уже клонился к вечеру. Проехали всего ничего, и тачка сломалась. Рядом по дороге картошку везли и тащили такие же женщины и дети – кто как мог, у каждого была своя почти неподъемная ноша. Поднять тяжеленный мешок папа еще не мог, оставить – обречь себя на голод. И они решили двигаться так: бабушка на спине тащит один мешок сколько сможет, оставляет его в поле зрения и возвращается за следующим, папа оставшиеся мешки караулит и по мере сил подтягивает их волоком поближе.
До города они шли всю ночь, без отдыха, к утру едва успели добраться до дома. У обоих тряслись руки и ноги, ломило спину, у бабушки пошла носом кровь. Опаздывать на работу было нельзя, по законам военного времени за это грозил расстрел.
Картошку ели всю зиму. Но все время хотелось хлеба – любого. За несколько зимних месяцев папа смастерил новую, очень крепкую тачку. Она потом служила им все военное лихолетье. Надеяться было не на кого.
Данияр Каримов, обозреватель:
Семья моей мамы жила в Сталинграде – в городе, который кто-то называл призраком. Разрушенный во время войны, он лежал в руинах, его отстраивали практически заново. На костях солдат и гражданских, не успевших покинуть населенный пункт, за который велась, наверное, самая ожесточенная битва Великой Отечественной войны.
К восстановительным работам привлекали пленных немецких солдат. Дети разрушенного города часто собирались на пути колонн, чтобы выплеснуть на них свою ненависть. Тогда к бывшим фашистским захватчикам многие испытывали подобное чувство. Но, как выяснилось, не ко всем.
Мама рассказывала, что нравилась одному немецкому военнопленному. Видя ее, он всегда улыбался. Говорил, что дома, в Германии, у него осталась такая же маленькая дочь, на которую моя мама была похожа.
Время было голодное. Мама вспоминала, что их семье приходилось есть хлеб, приготовленный из муки вперемешку с лебедой. После этого она всю жизнь не переносила запах этой травы. А немец, чтобы вызвать у ребенка улыбку, где-то умудрялся доставать немного еды, которую отдавал при встрече. Самым ярким эпизодом их непродолжительного знакомства стало то, как однажды он угостил ее шоколадом, который в Сталинграде в ту пору был едва ли не деликатесом.
Бабушка очень ругала маму за то, что она разговаривает с пленным. Но лакомства не забирала. А вскоре пропала и причина родительского недовольства. Немецкий пленный, прикипевший к маленькой сталинградской девочке, куда-то исчез.
Жылдызбек Ибралиев, корреспондент:
Кериму Абдуналиеву – моему дяде - было всего 16 лет, когда началась война. Уроженец села Кегеты, что недалеко от города Токмака, он исхитрился подделать себе документы и стать по бумагам старше на 2 года. После чего пошел добровольцем на фронт. Судьба уготовила ему попасть в 20-ю армию, под командование печально знаменитого своим предательством генерала Андрея Власова. Сегодня историки спорят, так ли было на самом деле… Но тогда, в июле 1942 года, он вместе с почти 200 тысячами своих сослуживцев попал в фашистский плен.
- Ты кто? - спросил его немецкий офицер, когда он вышел из строя.
- Я кыргызский сапожник, - ответил он.
- Не слышал про таких, ну да ладно, иди, - офицера явно позабавил этот худенький паренек, по лицу которого было видно, что никакой он не мастер в области пошива обуви… Да и внешний вид его для жителя утонченной Европы был явно необычен…
…Благодаря этому дядя остался жив. Ему пришлось побывать в лагерях Польши, Чехии и Германии. В это время в нацистских верхах стали воплощать в жизнь идею создания Туркестанского легиона. В эту часть набирали военнопленных тюркского происхождения и мусульман по вероисповеданию. Предполагалось, что после идеологической обработки они будут воевать с коммунистами и русскими на своих родных территориях.
…Наступил 1944 год. Во Франции при поддержке Соединенных Штатов Америки и Великобритании усиливается партизанское движение. Туда сбегают перед самой отправкой новобранцы из Туркестанского легиона. Так же поступил и дядя с частью своих земляков – они стали французскими партизанами.
Конец войны он встретил там же, во Франции. Примерно в августе 1945 года этих освобожденных пленных союзники по антигитлеровской коалиции вернули в СССР. Здесь их ждали сотрудники НКВД. Без долгих разбирательств дядю, как и тысячи бывших пленных советских воинов, пожелавших вернуться на родину, ждали другие лагеря - советские. Его объявили предателем и отправили в Алтайский край работать на лесоповале…
Домой он вернулся только летом 1953 года. Формально все закончилось для него, когда суды стали рассматривать дела подобных «предателей» и реабилитировать их: дяде вернули боевые награды, которые он успел заслужить перед пленом, вписали его имя в списки ветеранов Великой Отечественной войны… Но было ли спокойствие в его душе , сказать трудно… Не любил он рассказывать про войну…
Зарина Сайфудинова, корреспондент:
«Я не видела войны, ее не дал мне увидеть мой отец, - рассказывает мне пенсионерка Насипа Турсунова. - Мой отец ушел на фронт в 1941 году, тогда ему было только 19 лет. Волею случая он оказался в одном полку со своим земляком Саипом. Их направили воевать в Смоленск. Оба были пулеметчики. Как-то ночью их полк шел через проселок, ничего не было видно в темноте - только что закончился дождь, и тучи еще покрывали небо. Солдаты устали и хотели пить, колодца так и не отыскали в темноте, но нашли что-то наподобие небольшого водоема, из него они и напились воды. Утром они увидели, что вода в нем была багровой от крови. Эта была человеческая кровь. Немецкие солдаты за день до их прихода расстреляли многих местных сельчан, укрывавших у себя дома партизан. Их тела смыло в водоем во время ливня».
«Но самым страшным испытанием на войне для моего отца, - продолжает рассказ Насипа Турсунова, - оказалась смерть Саипа. Бессмысленная смерть. В тот день их внезапно атаковали немцы, многие однополчане нашли там свою смерть. Во время атаки пули косили солдат, как траву, друг отца Саип испугался и побежал. Увидев это, командир полка приказал ему остановиться и идти в атаку, но в суматохе тот не услышал приказа или в страхе ослушался, не знаю, но он продолжал бежать. Тогда капитан собственноручно застрелил его на глазах у моего отца».
«В конце 44 года папу без одной ноги привезли к моей матери. Она была совсем еще молода, оказавшись женой инвалида. Люди, которые его привезли, предупредили, что могут забрать его в приют на обеспечение государства. В те трудные времена некоторые семьи писали отказную от негодных к физическому труду родственников. Но моя мама была счастлива, что отец вернулся. Потом родилась я, мои братья и сестренки. Нельзя забывать войну и тех, кто принес нам победу», - окончила рассказ дочь советского солдата Насипа Турсунова.
Наргиза Юлдашева, корреспондент:
- Оба моих деда застали Великую Отечественную, будучи совсем мальчишками. Что они пережили тогда, услышать от них самих мне не довелось, – их не стало, когда я была совсем ребенком. Уже чуть позже, в более сознательном возрасте, я всегда думала: «Это война виновата, из-за нее они много болели и так рано умерли…».
Дедушка по отцовской линии – Ходжамберди Юлдашев - дошел до Венгрии, получил два ранения. Отличало его от других солдат, наверное, то, что, по его собственным рассказам, традиционные 100 граммов он с земляками обменивал на хлеб и сахар. А еще на фронте они впервые увидели больших рыб, которых солдаты ловили в каком-то поселении у водяной мельницы. Не поверив, что такое можно есть, отказывались от пищи. А еще он рассказывал своим детям, что, сидя в окопе и видя рядом раненых и убитых, молился, веря, что именно молитва спасет от гибели. «Потом-то мы, конечно, поняли, что пуля не смотрит, молишься ты или нет, верующий или атеист», - смеялся дедушка.
Мамин папа – Мырзакмат Мандиев - был старшим в семье, где росли одни мальчики. Военные годы провел в тылу, работая на шахтах Кок-Янгака Джалал-Абадской области. Сейчас этих разработок уже, конечно, нет, но в годы войны они, по рассказам деда, были, пожалуй, самыми масштабными в республике. К работам привлекали всех независимо от пола и возраста, большую часть составляли подростки лет 15-16. Столько же было и деду, и его родственнице, которая тоже попала на шахты. Он часто вспоминал, как однажды ее длинные черные волосы запутались в каком-то механизме… Так и война перемолола судьбы миллионов.
Айзада Кутуева, корреспондент:
- По воспоминаниям ветерана Великой Отечественной войны, участника Ленинградской блокады Михаила Александрова, начало войны было самым страшным. Немцы тогда наступали по всем фронтам. Ленинград оказался в блокаде. Страшный голод и холод. Военнослужащим выдавали в день по 300 граммов хлеба, изготовленного только на треть из муки. Гражданским и того меньше – 150 граммов.
«Было в Ленинграде такое место – Невский «пятачок», которое называли «пятачком смерти». Здесь и был дислоцирован наш отряд, - рассказывает он. - А оттуда чаще всего людей выносили либо убитыми, либо тяжело раненными. Спали на земле. Но после тяжелых боев мы все же отстояли Ленинград, а я даже получил медаль за отвагу после того, как подбил несколько танков.
Уже позже мы пытались прорвать блокаду города, на грузовиках зимой переправлялись через Ладожское озеро. А сверху нас бомбили немцы. Представьте наши ощущения, когда в любую минуту можешь пойти на дно. Стоны, крики о помощи уходящих под воду до сих пор звучат у меня в ушах. В те дни выжили только счастливчики».
Анна Воробьева, переводчик:
- Шел третий год войны. Изможденная тридцатью шестью месяцами боев, страна изнемогала. Фронт требовал все больше, а реальность в тылу становилась все страшнее. Саше Семеновой тогда исполнилось 14 лет. Достаточно взрослая, по меркам военных лет, чтобы накормить чахнущую от туберкулеза мать и пятерых младшеньких. Военно-ремонтный завод города Барнаула выпускал тогда орудийные снаряды.
Работали по восемь часов в день, стоя у конвейера и смазывая снаряды солидолом. Норма - сто ящиков в день, в каждом по пять-шесть снарядов. Руки сковывал мороз под минус сорок. А ноги не спасали матерчатые ботинки на деревянной подошве. Постоянно хотелось есть. Хотя бы хлеба досыта. В день за работу выдавали только 400 граммов серого хлеба, которые делились ровно пополам: двести – себе, чтобы хватило сил носить снаряды весом в пять килограммов, а остальные 200 – домой. Каждый день на грани отчаяния. Мама так и не поправилась. В конце зимы она умерла. В месте с ней ушли двое младших детей. Остальные трое весной тоже пошли работать.
«А серый хлеб до сих пор самый любимый», - с грустной улыбкой добавила моя бабуля, Александра Сергеевна.
Гульшат Юлдашева, выпускающий редактор:
- Молох той кровавой войны сорок первого зацепил и нашу семью. Родного брата моей бабушки – Сулеймана Алиева - призвали на фронт в 1941 году из города Жаркента, что в Казахстане… В конце 1942 года его переименовали в город Панфилов - после гибели легендарного генерала… За 4 года до гибели в бою генерал Иван Васильевич Панфилов был назначен военным комиссаром Киргизской ССР… Ныне город Панфилов вновь переименован – в Жаркент. А в переименованном Бишкеке сохранил свое имя парк имени Панфилова… Такой вот калейдоскоп жизни.
В этой жизни нам с дедом Сулейманом не суждено было встретиться – он пропал без вести на той войне. И о нем я знаю только из рассказов бабушки.
Когда-то поэт Евгений Евтушенко сказал: «Пришли иные времена. Взошли иные имена…». Нет, надо помнить.
Ксения Толканева, корреспондент:
«В моей семье война унесла двоих, - рассказывает заслуженный тренер КР, судья всесоюзной категории Государственного агентства по физической культуре, спорту, делам молодежи и защите детей Кудайберген Исмаилов. - О войне я знаю лишь по рассказам бабушки, которая вместе с мамой строила железную дорогу. Мой отец был призван в 1941 году, прошел всю войну, получил 2 награды, но прожил лишь два года после войны - умер от полученных ранений. Мне тогда было только 3 месяца.
Его младший брат Мураталы не был призван на фронт из-за возраста, и тогда он поступил как сотни тысяч молодых мальчишек: исправил свой возраст в документах и был зачислен в армию. Гордый и полный патриотизма, он ушел на фронт в 1942 году, и с тех пор наша семья не получала от него вестей. До сегодняшнего дня он числится пропавшим без вести, как и сотни других юнцов, ставших на защиту Родины».
Юлия Липович, переводчик:
- Мой дедушка учился в пятом классе, когда закончилась война. Его отец служил в кавалерии, прошел всю войну, дошел до Берлина и был одним из немногих в своей деревне, кто вернулся домой живым. «Помню, как прямо на уроке вбежала в класс школьная уборщица тетя Феня и сообщила о том, что закончилась война. Я вскочил и что было сил помчался домой. Очень хотелось быть первым, кто принесет радостную весть маме. Пока бежал домой, меня такое чувство неописуемое переполняло! Я бежал и просто кричал во все горло от счастья. Когда прибежал, сразу нашел в сарае красную тряпку и повесил ее над крыльцом. Вряд ли сейчас можно в полной мере передать ту боль, те страдания и то счастье», - с грустью сказал дед.
Что мы, молодое поколение, знаем о войне сегодня? Столько времени прошло, и события тех лет для многих стали просто обычной историей. Но время не имеет власти над тем, что люди пережили в войну. Эти переживания передаются из поколения в поколение. И живут…
