Специально для читателей 24.kg книжный блогер, автор Telegram-канала «Сестрица Холдена» Евгения Николаева рассказывает о самых актуальных, интересных и полезных книгах из мира художественной литературы и нон-фикшн.

Промерзший насквозь шведский городишко Бьорнстад, затерянный где-то на самом краю цивилизации, — дальше за ним только дремучие северные леса, — живет и дышит одним хоккеем. На единственном местном заводе постоянно проходят сокращения штата, люди теряют работу без надежды найти новую, мелкие магазинчики закрываются один за другим, потому что некому покупать, городом правят упадок, безработица и теневая преступность, а все немногочисленные жители фешенебельного района имеют бизнес где-нибудь на стороне.

Последнее, что еще держится на плаву, — хоккейный клуб. В Бьорнстаде давние традиции увлеченности этим спортом, в хоккей тут играют с детства, и чуть ни каждый первый бьорнстадец когда-нибудь держал клюшку в руках и лелеял мечту стать звездой НХЛ. Юниорская команда клуба только что выиграла в четвертьфинале чемпионата страны, и к ней приковано все внимание местного сообщества. Если юниоры в финале возьмут золото, для ветшающего городка откроются новые перспективы. В клуб удастся привлечь больше спонсоров, на базе местного ледового дворца, быть может, откроют престижную хоккейную школу, и в Бьорнстад, по большому счету, вообще вернется жизнь.

Вот пожилой тренер, отдавший всего себя хоккейному клубу и воспитавший не одно поколение игроков, его того и гляди отправят на пенсию. А вот его молодой преемник и бывший ученик, последние десять лет тренировавший нынешних юниоров, теперь же самый вероятный кандидат на место своего старого учителя. Спортивный директор клуба, в прошлом талантливый хоккеист, рано закончивший карьеру из-за травмы и вернувшийся в родной город, чтобы вдали от суеты растить детей и вновь стать ближе к хоккею.

Семнадцатилетней капитан юниорской команды Кевин — исключительно одаренный игрок, местная знаменитость и всеобщий любимец, сын обеспеченных родителей. И пятнадцатилетний Амат, тоже одаренный, фанатично упорный, но живущий на бедной окраине с матерью эмигранткой, которая работает уборщицей в ледовом дворце.

Включить ли в команду юниоров так необходимого ей перед полуфиналом техничного пятнадцатилетку, пусть его и рановато еще выпускать на большой лед? Заменить ли заслуженного ветерана тренерской работы более жестким и молодым, хотя все знают цену многолетним заслугам старика? Оправданно ли постоянно закрывать глаза на не вполне честные силовые приемы, которые используют на льду юные хоккеисты, и вообще поощрять в них те свойства характера, что так нужны в игре, но за ее пределами обращаются во вред?

Хоккей не для слабаков и сантиментов, хоккей требует жертв и будто специально создан для жителей этого сурового края, выносливых, немногословных. Вот только когда философией хоккея мыслит целый город, его законы работают не только в стенах ледового дворца, но и далеко за пределами. И между очевидной жертвой и виновным агрессором город выберет хоккей. Чего бы это ни стоило...

С той же, местами очень нарочитой, избыточностью, с которой Бакман в «Уве», «Бабушке» и «Бритт-Мари» выписывал героям умилительные обстоятельства, в этом романе он каждому герою выдал по личной трагедии. И от бесконечных умерших супругов, родителей, детей, одиночества, трудного детства, рухнувших карьер и горя горького у абсолютно всех, даже эпизодических, героев многолюдной книжки иногда начинает подташнивать.

При этом излюбленные, и чего уж греха таить клишированные, сентиментальные приемы Бакмана тоже никуда не делись. Но если в подчеркнуто доброй и душеспасительной предыдущей прозе они и были главным ее полезным свойством, в «Медвежьем углу» постоянные лирические повторения о верной дружбе, преданной любви, порывах обняться и проникновенных похлопываниях друг друга по плечу торчат как бельмо в глазу. Отсыпать этого всего можно было и поменьше. Оттого у него в любой мало-мальски эмоциональной ситуации то неистово хохочут, то кричат или рыдают, заламывая руки, то едва ли не сходят с ума.

Получается такая удивительная ситуация, когда история, а «Медвежий угол» выстроен действительно на очень сильной истории, сама себя тащит, а ее автор словно бы делает все возможное, чтобы ухудшить дело. И масштаб происходящего в тексте явно больше описательного умения пишущего.